Топить за Феофана

Неистовствами полнилась изба «Известия Hall». Медведи гуляли по сцене, топоры летали, богатыри участвовали в забавах. А все от того, что Нейромонах Феофан притоптать поле приходил. И сейчас летописец расскажет, как все было на самом деле.

Ночь была темная, безлунная. Изба заполнялась поначалу скромно, но не успели на сцену выйти кудесники из группы прославленной, как топору уже не куда было лететь, точно нашел бы лесоруба хорошего. Самым первым вышел Медведь в наушниках лицедейских и показал люду, что не требуется Феофану разогрев никакой. Напрыгались уже красны девушки и добры молодцы, готовые к приему драм-н-бэйса русского в количествах несметных. Бурый зажег, как язычники в древние времена костры свои. Намекнул мишка, что танцы будут до упаду, а сказ будет долгий, познавательный и захватывающий.

После косолапого из сумрака и тумана вышел Феофан и Никодим с Данилою. Встали они подобно соколам ясным, раскинули крылья свои над дружинушкой, да как начали прыгать, плясать, да на балалайке играть.

Рассказали они, как познакомились с косолапым и показали, на что способны связки медвежьи. Раскрыли секрет древний, что если вставить шишку громадную в пасть мохнатому, петь сможет не хуже гусляра во хмелю. Не успел народ честной опомниться от песни Бурого, как взялся за руки и давай водить хороводы. А хоровод не простой, один внутри другого. Ураган вызвать хотели, разогнать тучи черные, луну освободить из лап загребущих, чтобы дорогу лесорубам осветила в ночи кромешной. Как дрова-то рубить, когда носа своего не сыщешь? Вот выплыла краса на небо черное, показала тропку соколикам ясным. Никодим с Данилою вложили в руки свои да добрых молодцев топоры.

Николяша вынес орудие для Феофана, и давай они махать ими направо да налево. Освободили буйные головушки от дум тяжелых. Да так, что балалайка Феофанова от просветления зажглась, а лапти в пляс пустились. Танцевали долго, денно и нощно, пока не встретили на пути своем чудесные огоньки. Прятались они под рубахами девиц и ждали, пока люд честной умотается. Заиграли кудесники «колыбельную», успокоили путников, да и удалились на отдых заслуженный, десятиминутный, чтобы с новыми силами начать следующую главу «Неистовство».

Покуда богатыри медовухой баловались, а красавицы венки плели, Феофан рубаху сменил с белой на серую. Намекает он люду честному, что веселье будет пуще прежнего. И то правда. Русский слэм сдержать смог народ честной, показал «Сильную волю и крепкий дух». Никодим не удержался, да как пустился в пляс, как запел. А песня то не простая была. Там и про мед, и про мысли, и про реки, и про природушку нашу. Медведь про мед как услышал, так забеспокоился. Ведь коли мед есть, значит и пчелы недалече летают. Но косолапого успокоили, ведь пришла пора топить печь за Феофана. Полетели в небушко темное лапти, топоры, все, что было у честного народа. Все отдать готовы, порадовать бы только Нейромонаха доброго.

Но инструмент диковинный заставил присесть всех, да и как запел. Зачарован был люд, да как подпрыгнет, как побежит поле топтать, лапти не щадя. Топтали они опушку долго, пока змей Горыныч, сидящий в заточении под избой, не выпустил дымушку с фантиками от конфет. Стянул окаянный со стола барского, да и радуется, а конфеты не простые, все скорлупки золотые, ядра чистый изумруд. Увидели кудесники сию дерзость и ушли прочь. Не смогли терпеть своеволия супостатов. Долго глас народа выискивал их по полям да по лесам, и вышли все же кудесники исполнить еще две песни. В оконцове запечатлели на бересте образы свои с людом простым и откланялись.

Вот и сказке конец, а кто слушал — молодец. И я там была, мед-пиво пила, усов не было, от того ни капли мимо не проронила.

 

фото Катерина Захлебина 



Читай ещё: