Сбор урожая, убедительность месседжа и сопротивление эпохи. Интервью с Александром Кушниром

Журналист, писатель, руководитель PR-агентства, организатор фестиваля «Индюшата» — это все про Александра Кушнира. Мы пообщались с ним, чтобы понять, зачем он третий десяток лет нянчится с молодыми группами и чем музыкальная тусовка девяностых отличалась от современной.

В этом году «Индюшатам» 27 лет. Тебе не надоело этим заниматься?

Я счастливый человек, потому что занимаюсь именно тем, чем хочу. Жестко плачУ, но никогда не занимаюсь тем, чем заниматься не интересно. Жизнь одна. Поэтому «Индюшата» – child love, это дитя любви, которое иногда тебя радует и восхищает, а иногда расстраивает. Например, если год неурожайный. Или когда мы находим в результате длительных отборов интересный, самобытный коллектив, который выигрывает гран-при, а впоследствии оказывается, что у них провальный менеджмент и в группе нет никакой дисциплины. Что, кстати, и произошло с победителями «Индюшат 2016».

Прошлый год урожайный или нет?

Отвечу сослагательным наклонением: если бы у двух-трех рок-групп, которые взяли престижные призы, был жесткий директор-фанатик, или хотя бы небольшой финансовый ресурс, я сказал бы, что это урожайный год, и эти группы пошли бы по жизни дальше.
На прошлых «Индюшатах» победителями стали Purple Crime, от выступления которых начиналось ушное кровотечение. Почему они победили?

Остальные участники были слабее.

В чем?

В убедительности месседжа. Purple Crime были убедительны. Поскольку в жюри было человек пятнадцать, у этой группы из Новокузнецка не было конкурентов. Я помню фестивали других лет, когда в оргкомитете доходило до драк.

Как Purple Crime с их стилистикой и месседжем могут расти, если массам их сложно понять?

Я знаю определенные сети клубов и конкретных промоутеров в Польше, Германии и даже в Лондоне, которым такие группы интересны. Если бы у Purple Crime, как я уже сказал, был жесткий менеджмент. Тут словарный запас музыковеда не работает. Например, ты скажешь: «музыка, от которой рубашка заворачивается». И человек либо понимает, либо не понимает.

Главный критерий для музыканта – это месседж, который он несет? То есть члены жюри после выступлений каждой группе высказывают свои пожелания практического характера, но получается, что над всем этим висит посыл?

Я бы сказал, что «Индюшата» – это фестиваль новых идей, и эти идеи могут быть завершенными, сырыми, могут быть пропущены через человека за несколько лет или через всю его жизнь. Мы помогаем музыкантам строить свои собственные замки, замки своих идей. При этом, конечно же, «Индюшата» – это такой одухотворенный шоукейс. Мы довольно лихо приглашаем множество людей из индустрии, музыкальных представителей. И они либо идут, либо нет. Либо договариваются, либо нет. У нас же нет никакого комиссионного процента. Или индустрия поднимает на щит кого-то из наших открытий-откровений или не поднимает. И то, что этим летом победители «Индюшат», сибирская группа Jack Wood, собрала полный Yotaspace на своем сольном концерте говорит о том, что прорывы периодически случаются.

Ты когда-нибудь сравниваешь между собой группы из «Индюшат» разных лет?

Этого не стоит делать по простой причине: была другая страна, другой век и совершенно другая архитектура звука и духовного послания. Камни, глина, материал, из которого лепились группы, разные. Можно разделить группы доинтернетовской и послеинтернетовской эпохи. Это, кстати, справедливо будет. Долго можно говорить, что пока интернет не вошел в жизнь каждой семьи, самобытности было больше, а актуальности меньше. А потом поменялось.

А если человека из послеинтернетовской эпохи поместить в доинтернетовскую, как бы он смотрелся?

Он бы там не выжил. А вот наоборот – это интересно. В качестве примера: меня приглашает посетить концерт группа, которая выступала на первых индюшатах 1990-го года. Магаданско-питерский «Восточный Синдром», где полсостава поумирало, но двое-трое еще живы. Ты вообще задумайся: 27 лет прошло! 27 лет назад группа рвала «Дворец пионеров и школьников» в Твери: двухметровый басист выпрыгивал в зал прямо со сцены. У него штекер выдергивался из усилителя, усилитель падал, а сам басист в костюме врача, с гитарой, как с ружьем наперевес, несся до конца зала и убегал в противоположную к сцене дверь. Вот это, наверное, ответ на вопрос, почему нельзя сравнивать группы 1990 и 2017 годов. Что-то я не припомню таких концертов современных рок-групп за последнее время.

У меня складывается впечатление, что многие люди из индустрии, с которыми ты работаешь – твои старые друзья. Для меня твое окружение – это одна большая тусовка, которая длится уже 30 лет. У тебя есть такое же ощущение?

До середины девяностых я застал то, что мы называем «рок-движением». Его признаки могут быть очень разными, но обязательно должна быть communication tube, коммуникационная труба, когда группы, журналисты, VIP-подписчики и многие другие общаются между собой. Я не из тех людей, которые говорят, что тогда солнце ярче светило. Но движение было помощнее. Сейчас люди более дискретные, и собрать в одном месте в один вечер тех, кого хочешь, стало поразительно сложно. Для меня ответом на твой вопрос может быть свежий пример этого лета, когда мы привезли в кинотеатр «Пионер» запрещенный в СССР фильм «More» с саундтреком Pink Floyd. Привезли Хендел Бендела – саунд-продюсера пяти альбомов Кейт Буш, двух альбомов Маккартни, звукоинженера первого сезона «Твин Пикс».
Вот ты говоришь – друзья. Из пятидесяти приглашенных людей – музыкантов, продюсеров, журналистов, пришла ровно половина. Я как пиарщик знаю, что 50% явки – это дико крутой результат, но как человек понимаю, что в следующий раз буду думать, приглашать ли их еще раз. Наверное, таких людей, как я много. Которые вокруг себя какое-то движение организовывают. Но эпоха, сука, очень сильно сопротивляется.



Читай ещё: