Alai Oli. Смесь надежды и тоски.

У российской рок-музыки три основных географических истока: Москва, Питер и Екатеринбург. Хедлайнер этого номера, команда Alai Oli, олицетворяет культуру двух из них. Вокалистка и лидер группы Ольга Маркес рассказала «Артисту» об отличиях уральской музыки, о природе русского регги и об интеллектуальном бунте.

– Ты ассоциируешь творчество группы Alai Oli с уральской рок-традицией?

– Бесспорно.

– Все же там превалирует русский рок, а у вас регги.

– Мы играем довольно условное регги, и в нашей музыке гораздо больше уральского, чем регги. В чем фишка уральской музыки? В том, что она очень народная, простая и понятная. У нас там не такая насыщенная среда, и музыканты конкурируют не мастерством и хитрой закрученностью. Там, скорее, идет битва за сердце человека с помощью простых и понятных ему вещей. Например, у «Чайфов»: «Ты вчера ходила на «Агату Кристи», я пинал по скверу золотые листья. Не со мно-о-ой ты!» Все понятно, доступно и по-настоящему. Они говорят о том, что их беспокоит. Все тут, на этих же улицах, под этим же небом. И это очень близко людям. В Москве нет этой простоты. В Екатеринбурге она есть, но не в смысле примитивности, а в смысле прямого пути к сердцу.

– На вас повлияло творчество знаменитых земляков?

– Например, мой друг Александр Шаповски, с которым мы создали группу, был фанатом «Агаты Кристи». Я слушала в основном регги, но если выбирать кого-то уральского, то мне очень нравились «Чайфы», потому что у них очень позитивная энергетика. Она мне близка. Наша музыка построилась естественным образом, впитав немного темного, мистики и очень много светлого и простого.

– Вас вроде не очень любила екатеринбургская рок-тусовка?

– Ну да, нас и регги-тусовка не очень любила. Одно дело, когда ты слегка непрофессионал, а другое, когда ты даже на фоне непрофессионалов выглядишь очень непрофессионально. Появление нашей группы вообще было очень самонадеянным. Но опять же, это магия Урала. Там всем место найдется.

– Я впервые услышал Alai Oli лет пять назад, и не в последнюю очередь меня зацепил голос. Когда пытался другим описать вашу музыку, то говорил, что там девочка поет, улыбаясь. Я ее видел прям, эту улыбку. Ты действительно улыбаешься или просто такое свойство голоса?

– Я действительно пою, улыбаясь. Когда ты создаешь аранжировку песни, думаешь, как она должна звучать, то она сама тобой руководит. Она рождается и придумывает себе обрамление, наряд. Изначально я знала, как должно звучать, но у меня не получалось это воспроизвести. И мне, конечно, пришлось учиться. В тех песнях, где есть улыбка, без нее было никак.

– На вашем последнем альбоме «Равновесие и глубина» мне показалось, что ты не улыбалась. Он какой-то меланхоличный.

– Возможно у меня было такое состояние в тот момент. Улыбаться нельзя насильно. Все получается само собой.

– Вы выпустили этот альбом в двух вариантах сведения: «красный» и «синий». Первый — «ламповый», который нравится вам, и второй — «качовый», сделанный по всем канонам сведения и мастеринга. Я, естественно, для прослушивания выбрал «синий» — тот, что вы считаете лучшим. Для кого вообще создавался второй вариант? Там различия минимальные. Их же только профессионалы уловят.

– Альбом нам сводил крутой чувак. Получилось реально круто, но только если слушать в машине на хорошем звуке. А «ламповый» офигенно звучит даже в самых простых наушниках, как будет слушать большинство людей. Нам было очень сложно выбрать один вариант. И это было такое спонтанное решение. Я бы очень расстроилась, если бы мы выпустили только «синий» альбом, а музыканты расстроились, если бы только «красный».

– Когда вы выложили этот альбом, то добавили большое описание, где ты раскрываешь смысл каждого трека. Не кажется, что ты говоришь, где смеяться в анекдоте? Тексты довольно глубокие, а так сужается поле для интерпретации.

– Мне кажется, что не так много людей любит интерпретировать. Большинство хочет знать, что хотел сказать автор. Я же все равно не до конца раскрываю смысл песен, только общими штрихами показываю.

Фото: Кристина Ди

– Кстати об интерпретациях. В одном из интервью ты говорила, что написала песню «Зачем ты под черного легла», чтобы отсеять долб…бов. Годы прошли, поклонников у группы стало больше. Не думала еще разок отсеять?

– Это было ужасно. Просто ужасно. Мы одних долб…бов отсеяли, а других приманили. На концерты стали ходить своеобразные люди, которые хотели услышать только эту песню, поэтому в шутках я теперь осторожна. Просто воспринимать серьезную сторону – это труд. Что проще, посмотреть «Камеди клаб» или сходить в филармонию? Так же и здесь. Я понимаю, почему это людям ближе, и обвинять их не в чем. Мы сами дали им повод.

– А сейчас вы исполняете эту песню на концертах?

– Конкретно эту песню нет. А, например, «Дома быть за..бись» поем.

– Вы сейчас не так много выступаете, потому что нет необходимости играть ради денег. Во всяком случае, у вас с басистом есть финансовая стабильность. А что насчет других участников группы? Им-то, наверное, нужны гастроли, чтобы жить?

– Они играют в куче популярных проектов и как любые профессиональные музыканты отлично зарабатывают.

– Сессионники?

– Разница между сессионником и участником группы в том, что сессионные музыканты получают зарплату, а участники группы добровольно вкладывают свое время, силы и деньги в общее творчество. И потом они получают свою долю от прибыли. У нас все полноправные участники коллектива.

– Ну может они хотя бы предлагают уплотнить концертный график?

– У них довольно плотная жизнь в других группах. А наши концерты очень яркие в эмоциональном плане. Если их играть чаще, то это перестанет быть так круто. Когда у нас было дофига концертов, музыка превращалась в работу, и это было совсем не то.

Фото: Кристина Ди

– Недавно наткнулся на интересную фразу в сети: «Любой бунт – это тоже элемент системы», а потом вспомнил, что это цитата из вашей песни. Ты сама как считаешь, бунт все-таки имеет смысл?

– Мне вспоминается Людмила Улицкая и ее известная книга «Казус Кукоцкого». Там, где Кукоцкий пришел в кабинет какого-то партийного начальника и поставил на стол банку с луковицей, которая проросла в женской матке. Вот, что женщины делают, когда не могут получить медицинские аборты. Считаю, что бунтовать должны люди, которые точно знают, как правильно. Такие, как условный профессор Кукоцкий. Точечно, против отдельных явлений. Меня вообще окружают люди действия, и я вижу, как происходит незаметный бунт. Как отвоевываются куски света у тьмы. Бунт в системе происходит путем захвата отдельных узлов, которые продолжают взаимодействовать с этой системой, но уже на стороне света.

– У меня возникла мысль, что твоя школа идеального тела «Секта» – это тоже вычищение изнутри. Но про человека, а не про систему.

– В том числе и про систему. Мы напрямую занимаемся тем, что устраняем у людей пробелы в образовании относительно их тел. Мы единственные в этой индустрии даем знания людям. Я считаю, что это надо продвигать в массы именно на уровне образования. Мечтаю, что однажды у нас будет возможность это сделать. Вижу большой светлый кабинет, куда мы заходим с научным отделом, и добрые, умные, образованные люди нам говорят: «Ребята, вы проделали большую работу. Мы видим, что вы научились менять жизни людей. Давайте подумаем вместе, как это сделать на уровне школьного образования». И мы такие: «Да, у нас есть идеи, давайте вместе разработаем этот предмет и распределим часы». Но все работает не очень просто. Ты должен сделать все сам и потом биться лбом, доказывая, что это правильно. Запретить что-то очень легко. А создать новую работающую систему, всесторонне продумать ее, очень сложно. Строить вообще гораздо сложнее, чем разрушать. Нам нужен именно такой бунт. Интеллектуальный.

– Вернемся к творчеству. Как ты считаешь, искусство должно воспитывать человека, давать ему больше, чем он может переварить, или отвечать на запросы общества?

– Я бы не хотела, чтобы ответ на этот вопрос прозвучал как-то неправильно. Просто наше творчество не такое, которое воспитывает. Оно, скорее, народное. Воспитывающее творчество показывает тебе то, что ты никогда не смог бы сделать. Мастерство, которое вызывает восхищение своей недоступностью. Это очень важно, чтобы дети учились с детства это воспринимать. А что касается остального, то я считаю, что все имеет место быть. Образованный человек может воспринимать не только высокий культурный продукт, но также средний и низкий. И вообще, я не думаю, что искусство что-то должно. Оно просто рождается, приходит. Оно просто есть.

– Что для тебя регги? Просто музыка или ты живешь в концепции растафарианства?

– Именно русское регги – это музыка, которая попала в мое мироощущение. Это смесь надежды и тоски. Для того, чтобы куда-то стремиться в этой жизни, надо, чтобы тебе было не очень хорошо там, где ты сейчас есть. Изначальная идея растафарианства – это репатриация, возвращение домой. Но дом не как географическая точка, а как метафизическое состояние покоя. Это можно воспринимать и на уровне какой-то административной единицы. Например, страны. Я не хочу уезжать из этой страны, но я хочу, чтобы она стала мне домом. Это и есть регги для меня. Музыка надежды.

– Ты религиозна?

– Религиозность – это штамп. Я верю, хожу в церковь, но я не все принимаю, что касается церкви. Там много противоречий. Но идея храма – это больше, чем просто стены. Храм – это место, где тебе хорошо.

– Опять идея про возвращение домой?

– Отчасти. Но тут важно понимать, что Бог — это в первую очередь не ты. И поэтому религия нужна.

– Моральный ориентир?

– Для тех, кому он нужен. А для тех, кто изначально морально ориентирован, это просто напоминание, что смирение необходимо, потому что есть еще очень много людей помимо тебя.

– Твой бизнес и твоя музыка подчиняются одной идее или это какие-то параллельные истории?

– Все, что я делаю – это все искренне. Мне удивительным образом удалось ни разу не предать себя и воплотить все свои мечты. Создать такое место, где о людях заботятся. Мне вообще ни разу не стыдно за то, что мы делаем в «Секте», и я горжусь тем, что имею к этому отношение.

– У тебя когда-нибудь было такое, что ты села, оглянулась и подумала: «Черт, а все неплохо! Похоже, я пришла к успеху!»

– У меня очень хорошие родители, они дали мне возможность всего добиться самой и никого ни за что не благодарить. Никому не быть должным. Поступление на бюджетное отделение в университет было для меня первой высокой планкой. Я стала взрослой и независимой. И если говорить про момент, когда я пришла к успеху, то это было как раз поступление в университет в 18 лет. С тех пор у меня все отлично.

– Кем станешь, когда вырастешь?

– Я очень хочу на уровне страны дать людям знание о культуре своего тела. Создать такой предмет для школьной программы и помочь его реализовать. Я не знаю, как это будет называться и через сколько лет дорасту до этого. Десять лет, двадцать, у меня энтузиазма много, и надеюсь, его хватит.

Фото: Кристина Кис



Читай ещё:

  • Arkadiy Soloveichik

    Отличное интервью! :)